Выпуск: RU

Вход

Войти с помощью социальной сети:

Новость добавлена
4510.12.2017 19:00
< >
Чем хорош «Нуреев» в Большом театре
Чем хорош «Нуреев» в Большом театре

Большую историю танцовщика, в 1961 г. сиганувшего через барьеры в аэропорту Ле-Бурже и ставшего мировой звездой, режиссер Кирилл Серебренников и хореограф Юрий Посохов вставили в рамку аукционных торгов. После смерти Нуреева все его имущество было продано на аукционе - и вот при открытии занавеса мы видим зал, заполненный потенциальными покупателями. Ряды стульев, витрины с лотами, аукционист, быстро проговаривающий названия предметов и их особые характеристики («на рубашке - автограф Нуреева»).

Продается все - от школьного дневника (предположительно подаренного танцовщику в его последний, постсоветский визит в Петербург) до острова (где он жил незадолго до смерти). Меж этими аукционными объявлениями, что делает Игорь Верник, возникают фрагменты биографии. Все соединено мгновенно: вот только что толпа разглядывала экзотические ковры, как их тут же скатали, все покупатели взяли стулья и разошлись, поменялся свет - и это уже репетиционный зал, где юные артисты, выпускники Вагановского, упражняются у палки и блистательный эгоист Руди (Владислав Лантратов) впервые скандалит с балериной.

Спектакль, что выпускался в таких нервных, дерганых обстоятельствах (режиссер сидит под домашним арестом, июльская премьера отменена - по официальной версии, из-за «недорепетированности», перед декабрьской все равно времени на репетиции нет, ибо выпускается предыдущая премьера - «Ромео и Джульетта»), неожиданно оказался одним из самых гармоничных созданий Большого театра. В нем нет и следа возможного соперничества хореографа и режиссера - один подхватывает идеи другого, отвечает на своем языке. Посохов при этом все время говорит о лирике балета, о профессии, о любви. Серебренников - о том, как лирика впечатывается лицом в советскую реальность, о сарказме.

Балетные феи и принцы выстроены по краям сцены - стоять и слушать, выходит торжественный хор, и дама с халой на голове запевает нечто про советскую родину. (Композитор Илья Демуцкий прекрасно стилизует и отечественную музыкальную монументалистику, и балетную классику, совершенно не стесняясь прямых и обширных цитат.) Труппа Мариинского (тогда Кировского) театра на гастролях в Париже - и по периметру сцены специальные служащие советской родины устанавливают уличные решетки-заграждения. Артисты сидят на сцене за ними, на каждого - луч света, каждый будто в комнатке гостиницы, из которой нельзя выйти. Верник читает докладную записку сопровождающего труппы о недопустимом поведении Нуреева (выключил свет в комнате и сбежал через черный ход в город), видны лица артистов за решетками - и прыгающий через эти решетки герой разрывает атмосферу тоскливой безнадежности. И танцует - свободно.

Спектакль сконструирован неэлементарно - кроме чистой хроники в него встроены два «письма». То есть в спектакле есть линейный перечень событий, где первое знакомство с вольными нравами Парижа, обозначенное танцами трансвеститов на каблуках (надо сказать, они покажутся весьма скромными тем, кто регулярно смотрит нашу эстраду), встреча и роман с датским танцовщиком Эриком Бруном (отличная роль Дениса Савина - создано не портретное сходство со знаменитым артистом, но сходство движения), сотрудничество с английской примой Марго Фонтейн (Мария Александрова). А посреди этого перечня - танцевальные послания Ученика и Дивы. Верник читает настоящие письма тех артистов, что танцевали в Парижской опере в момент, когда ею правил Нуреев, - Мануэля Легри, Шарля Жюда, Лорана Илера, а на сцене в почтительном соло позирует собирательный Ученик (Вячеслав Лопатин); звучат записки Аллы Осипенко и Натальи Макаровой - и одетая под Макарову Светлана Захарова предстает безупречно классической и вдруг совсем чуть-чуть манерной Дивой.

В спектакле, что идет всего два с половиной часа, находится место и для работы Нуреева-постановщика и Нуреева-дирижера. Не находится только объяснения тому, что же в реальности случилось в июле этого года, когда премьера была отменена за день до выпуска. Кого этот внятный, грустный и безупречно неоклассический текст шокировал и кого испугал? Ну, быть может, лет через сто выйдут пятитомные дневники гендиректора театра и потомки скажут: а, так вот в чем было дело!

Комментарии (0)
Поделиться в социальных сетях:


Новости по теме
170